МОРГУЛЕС И."Место под скупым софитом" //Южноуральская панорама, 2000, 23 ноября

 
• «Профессия: режиссер» - так назвал свою книгу Георгий Товстоногов. Из нее, как, впрочем, и из множества других книг об истории, теории и живой практике театра можно понять, из какой путаницы разнообразных нитей ткется полотно театрального действа, какими порой взаимоисключающими друг друга способностями и свойствами характера должен обладать режиссер. Может быть, поэтому режиссура — профессия мужская. Отдельные женские лица лишь исключения, подтверждающие правило. В Челябинске тем не менее оставили заметный творческий след несколько женщин-режиссеров. Но есть в нашем городе явление уникальное: женщина, уже десять лет руководящая театром. Причем театром успешным, творчески своеобразным, сумевшим стать не только привычной частью городского культурного ландшафта, но и притягивающим сюда на фестивали «Камерата» многих известных актеров и интересные театральные труппы со всей России. Вы уже догадались, что речь идет о Камерном театре и его руководителе Виктории МЕЩАНИНОВОЙ.

   Виктория Николаевна, на прошедшем вес­ной областном фестивале «Сцена-2000» спек­такль вашего театра «Феличита» был отмечен призом за лучшую режиссуру. У театра есть свой зритель. Вы можете считать себя человеком, ус­пешно реализовавшимся в избранной профессии. Это так?

   С точки зрения внешней успешности я — никто. У меня нет авторитета у власть имущих, нет никакого звания, материальнх благ и так далее. Тридцать лет работая в Челябинске, я все эти годы жила на ЧМЗ, только недавно поменяла свое жилье на центр, по­ближе к работе. Внешних атрибутов успеха у меня нет. Лично я об этом бы и не жалела, но я руководи­тель театра, за мной коллектив, и вот эта моя «нераскрученность», как сейчас говорят, идет во вред теат­ру, сказывается на его репутации.

   Вы не открываете ногой двери во властные кабинеты?

   Дело даже не в этом. И зрители, впервые уви­девшие афиши нашего театра, и люди, с которыми мы договариваемся о гастролях, совместных проек­тах, видят, что во главе театра уже давно стоит чело­век, заслуги которого ничем не отмечены. Возникают сомнения: а есть ли эти самые заслуги, стоит ли свя­зываться с таким театром. Сейчас, когда впереди работы осталось меньше, чем за плечами, я стала по­нимать: если работаешь в сфере искусства, надо уметь организовывать собственный успех.

Я принципиально никогда этим не занималась. Всегда говорила, что под солнцем места хватит всем. Ошибалась, наверное.

   Вы, возможно, просто устали. Так бывает. Давайте попробуем вспомнить, как все начина­лось, вдруг да светлые воспоминания о юности взбодрят... Вы как пришли в эту профессию?

   Случайно. Мама в прошлом была балериной Челябинского театра оперы, я выросла возле маминой танцевальной юбки. И мне готовилось балет­ное будущее, я даже в восемь лет была принята в Пермское хореографическое училище, но в последний момент мама не рискнула отпустить меня одну в чу­жой город.

Окончив школу, я отправилась в Ленинград, чтобы, как нормальная интеллигентная девочка, стать сту­денткой филфака пединститута, а оказалась в инсти­туте культуры. Иногда я думаю, что не я выбираю цель, а цель выбирает меня, потому что во все судьбонос­ные моменты кто-то брал меня за руку и говорил: «Тебе вон туда!» Так происходило не только в юнос­ти, но и в зрелые годы.

Институт оказался замечательным. Я как-то очень легкомысленно закончила его, не совсем понимая, чем занимаюсь. Повезло: был сильный, просто мощный курс. У меня профессоры отмечали неплохую голову, и Сергей Александрович Чистяков, один из педаго­гов, сказал, что мне надо заняться театроведением.

   И вы последовали совету?

   Вернулась в Челябинск, а душой была в Петер­бурге. Каждый год я минимум пару раз должна была там побывать, иначе чувствовала себя" неполноцен­ной. Стала преподавать в институте культуры. Потом поехала в Ленинград и сама, без направления из ин­ститута, поступила в аспирантуру. Мне везло на встре­чи с хорошими людьми. Владимир Александрович Сахновский-Панкеев...

   ...профессор, один из лучших наших теат­роведов...

   ... сказал, что мне надо стать аспирантом у Ге­оргия Александровича Товстоногова и Аркадия Иоси­фовича Кацмана. И я оказалась их аспиранткой.

   Заочницей?

   Нет, я училась в Ленинграде очно. Встреча с ними означала вот что: такое впечатление, что ты и раньше знала о профессии многое, но — в отдельных деталях. А что из этих деталей нужно сложить форму­лу, даже не предполагала. Тем более, какую формулу. И они все то, что у меня было разбросано, раскидано в моей башке, взяли и сформулировали, дали инстру­ментарий. Я научилась рассуждать. А ведь профес­сия режиссера — это прежде всего умение думать, размышлять.

   Если бы... Мне довелось встречаться с ре­жиссерами, которые прекрасно теоретизирова­ли, но воплотить свои светлые теории на сцене не могли. Не владели ремеслом.

   Это следующий этап, то, что касается создания несуществующей реальности, когда работает твоя фантазия.

Аспирантура под руководством двух легенд нашего театра и театральной педагогики Товстоногова и Кацмана (как жаль, что их обоих уже нет) означала для меня переход из количества (того, что уже было накоплено) в качество. Было искушение остаться в Питере, и возможности такие имелись. Села писать диссертацию, и тема была любопытная, хотя подсоз­нательно понимала, что наука — не мой удел, потому что для меня просидеть на стуле более получаса — проблема.

Я вернулась в Челябинск, в институт. И тут... По­жалуй, это был единственный период в моей жизни, когда, что бы я ни начинала, все получалось. Так эти сильные люди — Товстоногов и Кацман — меня нака­лили. В институте вышел удачный спектакль «Про­винциальные анекдоты». И случилось, что на экзамен моей группы пришел Наум Юрьевич Орлов. По­смотрел учебные работы и, не разговаривая ни о жизни, ни о счастье, ни о чем, сделал мне предложе­ние пойти в его театр. Я не просто пошла, а на «Ма­ленькие трагедии», работа над которыми начиналась.

Потом Тенгиз Махарадзе пригласил в ТЮЗ сде­лать спектакль, а потом — стать очередным режиссе­ром, кем и проработала шесть сезонов. Это было сча­стливое время! И — безответственное, потому что моя работа состояла лишь в том, чтобы фантазиро­вать .спектакли, отвечать только за себя.

   Да уж, буйной театральной фантазии в тех ваших работах было с избытком.

   Я чувствовала лишь радость от служения теат­ру. Потом уехала работать на Кубу.

   По семейным обстоятельствам?

   Да, мужа послали. Немного преподавала там в институте, их интересовала наша система обучения.

   Долго вы там пробыли?

   Два с половиной года. Можно было продлить контракт, но я рвалась в Челябинск. Помня о своей успешной работе перед отъездом, я думала, что меня тут ждут, прямо дождаться не могут. А когда приеха­ла, театр меня в себя не впустил. Никому я оказа­лась не нужна. И в ТЮЗ назад не взяли. Пережива­ла я сильно. Я и до сих пор человек, не искушенный в закулисных интригах, очень не люблю театральную грязь. Но это неизбывно, невозможно навести в те­атре чистоту.

   Наш разговор начался с того, что вы посе­товали на неумение и нежелание организовывать собственный успех. Но организовывать успех без интриг не получится.

   Мои последние работы перед отъездом на Кубу прозвучали довольно громко: «Ошибка», «Подъезд»... Возможно кто-то решил, что мои амбиции простира­ются дальше места очередного режиссера.

Начальник областного управления культуры Вале­рий Аркадьевич Стрельцов сказал, что может что-то сделать для меня, если я приду с готовым проектом.

Камерный родился до меня. Это детище Якова Фалевича и Людмилы Барад. Они пригласили меня к себе. А потом они захотели уехать в Израиль. И осталась бездомная маленькая труппа — семь чело­век, за судьбы которых я почувствовала ответствен­ность. Я стала главным режиссером совершенно нео­жиданно для себя.

   Каково оно вообще: держать театр?

   Тяжело. Но я думаю: если взялся — тащи. Рас­считывай на собственные силы. Я порой пытаюсь вызвать сочувствие к своей тяжелой ноше, а потом одергиваю себя: «А кто на тебя эту ношу взвалил?»

   Вы — государственный театр. Получаете до­тацию?

   Получаем заработную плату. Но театр — дело затратное: надо содержать здание, ставить спектак­ли. Все требует средств.

   Вы первыми в городе стали приглашать зна­менитых артистов на встречи «за столиками» для. богатых людей, то есть начали вписываться в ры­ночную экономику...

   В основном это заслуга директора театра Алек­сея Пелымского. Он мой ученик, но человек другого поколения. А с генерацией молодых людей наше по­коление сосуществует сложно, довольно осторожно, ведь у них другие ценности, другой взгляд на мир. Первые годы нашей с Алексеем Николаевичем совместной работы были пьесой сложной драматур­гии. Но потом мне все-таки хватило ума в какой-то момент остановиться и понять, что это их время и надо предоставить им право определить в этом вре­мени и себя, и свое дело. Я старше, должна быть муд­рее, хотя я экстремист, не по натуре, а потому что ча­сто говорю то, что думаю, а это не всегда правильно. Надо знать меру. Но и я, и Алеша поняли, что за театр отвечаем мы. Не потому что незаменимы, а потому что нет охотников на наши места. Надо садиться и договариваться, другого не дано.

— Ваш учитель Георгий Товстоногов разви­вал традиционную для российского театра ли­нию психологического театра. А вы — клоунес­са в режиссуре.

— Меня всю жизнь пытались заставить говорить на общепринятом языке, вменяя мне в вину, что чрез­мерная фантазия, насыщение — лишние сложности. Я искренне пыталась говорить как все. Теперь сда­лась. Я могу ставить только так. Я же не придумываю свой театральный стиль специально. Он формирует­ся самым естественным путем. Ну, например, Виктор Розов — замечательный драматург. Но я никогда не буду ставить его пьесы, я их читаю, и мне все ясно. Мне нравятся неправильные пьесы, неправильные спектакли — в этом пространстве мне интересно.

По своей психологии я — режиссер очередной, а не главный. Мне очень нравится заниматься простран­ством спектакля и ни за что другое не отвечать. По­тому что театр как понятие — это множество других дел, которые надо регулировать. Только потому, что кулисы — вещь не всегда чистая, не очень гигиенич­ная. Но заниматься этим надо. Потому что театр толь­ко зарождается, а в нем уже заложен механизм са­моразрушения, центробежные силы. Все — индиви­дуальности, у всех амбиции. Обязанность режиссера — понимая, что разрушение неизбежно, пытаться не давать этим центробежным силам разгоняться. Ар­кадий Иосифович Кацман как-то сказал: «Идеально­го театра не бывает. И быть не может. Он должен быть у тебя внутри, ты просто стремись к нему и все. Это будет делать тебя живым человеком».

Я легкомысленно взялась за Камерный театр, не понимая меры ответственности за людей, за перс­пективы. Подумав, возможно, и не полезла бы на эту кручу. Ошибки были, и много. Ощущение, что пока я еще не сделала роковой ошибки. Бог уберег. Какие-то вещи делались на ощупь, интуитивно. В последние сезоны количество поиска формируется в новое ка­чество, которое делает этот театр не хорошим или плохим, а отличным от других.

Я поняла: важно занять свою нишу. А чтобы эта ниша оформилась, должна быть индивидуальность. Если я буду формировать театр, похожий по языку, по эстетике на уже имеющиеся театры, то в чем тогда смысл? Но если для меня новая, незанятая ниша не­органична, то тоже ничего хорошего не получится.

Пока у Виктории Мещаниновой получается.

 

Библиотека
Новости сайта
Получать информацию о театре

454091, Россия, г. Челябинск, ул. Цвиллинга, 15
  Челябинский государственный драматический
"Камерный театр"

kam_theatre@mail.ru
Касса театра: 8 (351) 263-30-35
Приёмная театра: 8 (351) 265-23-97
Начало вечерних спектаклей в 18.00

 Министерства культуры Челябинской области   Год российского киноМеждународный культурный портал Эксперимент  


 

Яндекс.Метрика